"25 июня я вступил в организованный здесь истребительный батальон. Сначала был командиром взвода, затем - политруком роты. Командиром отряда был Побивайло из школы по подготовке комсостава НКВД. В первые дни работа в батальоне сводилась не только к тренировке бойцов и несению караульной и разведочной служб, но и к обучению людей, которые должны были быть призваны в РККА. Работали по двенадцать-тринадцать часов в день, с выходами в поле: выполняли одновременно боевые задачи - охраняли отдельные участки железной дороги, занимались поисками парашютистов. И, судя по тому, что на участках, охраняемых другими отрядами, бывали случаи диверсионных взрывов, а на нашем участке таких случаев не было, охрану несли хорошо. Так было до 22 августа.

22 августа я выпросился в партизанский отряд, был принят бойцом, но уже через три дня меня утвердили командиром отряда. Мы занялись экипировкой, подготовкой и изучением всего, что нам могло понадобиться, вплоть, например, до приемов джиу-джитсу.

31 августа отряд поступил в распоряжение 23-й армии, в тот же день получил задание выехать в Териоки, уточнить там обстановку и постараться проникнуть в тыл финнам. Если же это не удастся, то сделать базу за Келломяками и действовать по указаниям разведотдела армии. Базу мы создали и 1 сентября прибыли в Сестрорецк. Я явился с докладом к секретарю Сестрорецкого горкома партии и начальнику местного НКВД и, когда в моем присутствии было доложено разведчиками, что на Сестрорецк движется группа танков и пехоты противника, попросил разрешения выйти навстречу противнику и задержать его.

Мобилизовал одну автомашину и выехал с двадцатью шестью человеками. В двух километрах от Сестрорецка встретил нескольких бойцов, которые подтвердили, что в трех-четырех сотнях метров идут танки и пехота, да и мы слышали их стрельбу из орудий и пулеметов. Мы сошли с машины, рассыпались по сторонам дороги и расчлененным строем, выслав разведку, стали продвигаться вперед. Пройдя метров четыреста по леску, в местности "Таможня", между Оллилой и Курортом, увидели стоящий на пригорке у дороги танк, который стрелял из орудия по нашему тылу и строчил из пулемета по обочине дороги.

Распределив людей вдоль дороги, я с бойцом Большаковым прополз метров пятьдесят вперед и залег на середине дороги, за оставленным здесь разбитым трактором. Затем, заметив лучшее прикрытие - небольшой песчаный ремонтный карьерчик у самой дороги, переполз туда. Меня не заметили, и, все время cтреляя, танк очень медленно и осторожно приближался. Через несколько минут ко мне приполз боец Севрин: - Без меня командир быть не может!..

Приблизительно минут через сорок танк пошел вперед быстрее. Когда он был метрах в двадцати от меня, я встряхнул противотанковую гранату и, едва танк приблизился еще метров на десять, выскочил и метнул ее под левую гусеницу. Раздался взрыв, танк с порванной гусеницей развернуло боком ко мне. Севрин подал мне вторую гранату, я швырнул ее, она упала у самого танка, порвала правую гусеницу и ведущие колеса. Это был танк Т-3, средний, германский. Кроме меня по гранате бросили Большаков и Севрин. Но пулеметы танка продолжали бешеную стрельбу. Выглянув, я заметил, что люк танка открыт. Оказывается, в это время двое из экипажа танка пытались удрать. Один из них был убит выстрелом товарища Эхина, охранявшего нас метрах в пятидесяти. В открытый люк я бросил гранату РГД-33, после чего танк замолк и оказался окончательно выведенным из строя. Был я тогда, бросая гранаты, спокойнее, чем сейчас, - таков был азарт!..

В тот момент на расстоянии около ста метров показался большой башенный банк, открывший стрельбу из пулемета по всей местности. Одновременно с правого фланга появился третий танк, средний, который тоже открыл стрельбу и пытался пойти в обход, но, наткнувшись на сырую, топкую местность (около реки Сестры), повернул обратно. По бокам от большого танка двигалась пехота - сорок - пятьдесят человек. Мы открыли огонь из винтовок, а Эхин - из имевшегося у него автомата. Движение врага приостановилось: мы боялись их, а они - нас, не зная, сколько нас здесь. Я тут же уполз к своим: нас набралось примерно человек сорок, так как с нами было человек пятнадцать примкнувших, из тех, что отступали и встретились с нами.

Противник остановился. Танк повел огонь из башни, а пехота - из винтовок. Но огонь противника не приносил нам ущерба, наша позиция на скате высотки оказалась удачной. В перестрелке мы провели более двух часов. Танк стал бить шрапнелью. Разрывы приходились у нас над головой. С правого и левого флангов у нас не было никого. И я, зная, что позади имеется место, где танки могут пройти только по двум дорогам, ибо кругом вода, решил отвести отряд. Вывел его в район Ржавой канавки, немедленно окопался и приготовился встретить врага. Через несколько часов я был вызван к заместителю командующего 23-й армией полковнику Андрееву, который сообщил, что нашему отряду А. А. Жданов объявил благодарность и приказал держать занимаемый рубеж. Здесь мы были шесть суток. Несмотря на то что противник вел бешеный пулеметный и минометный обстрел, за все шесть суток мы потеряли только одного человека убитым, а раненых не было вовсе. Весь мой отряд состоял из тридцати трех человек.

Это были дождливые дни. Глина размякла. Партизаны без отдыха несли дежурство, занимали большой участок. И еще выделяли для наблюдения за дорогами (справа и слева от нас) людей, из тех, кого останавливали, - разрозненных, бегущих с Карельского перешейка красноармейцев. Они были деморализованы и, несмотря на наше влияние, во время минометных обстрелов начинали бегать с места на место, и потому среди них каждый день бывало по пять-шесть убитых.

В ночь на 7 сентября я получил приказ сдать участок кадровой части, а самому с отрядом идти на отдых. Через несколько дней мой отряд был влит в 120-й истребительный батальон и зачислен в нем отдельным взводом".

Ночью с истребительным отрядом мы вышли на шоссейную дорогу - и к Сестрорецку. Остановили какую-то машину, посадили раненых с одной дружинницей. Сами шли до Куоккалы. Здесь встретили две машины - они ехали за оборудованием типографии, но было уже поздно, там все сгорело. На этих машинах мы доехали до Сестрорецка, дальше дошли пешком, разместились в школе.

Часов в двенадцать - только получили распоряжение отдыхать весь день - боевая тревога. Оказывается, три-четыре финских танка прорвались на Сестрорецк. Истребительный отряд Осовского пошел на танки, сам Осовский взорвал головную танкетку и остановил большой танк. И мы, основная часть отряда, с другой стороны напали на танки; они увидели нас, повернули, ушли обратно.

Наш отряд остался лежать в обороне. Я лично - в третьей линии с Аней, прикрепили нас к одному взводу. Три дня во рву, на песке, под минометным обстрелом мерзли. Ночью кричишь:"Дневальный, потяни за ногу - ноги здесь или нет?" Очень тогда мы мерзли!

Вокруг нас появились бойцы, стали ходить к нам из окружающих дотов. Помню пулеметчика Костю - такой спокойный! Бьют минометы: "Костя, чьи?" Он авторитетно: "Валя, да это наши!" И спокойно становится, хоть мины и рвутся у самых ног. Мне с Аней очень хотелось перейти в "настоящую" часть. А тут приходит какой-то лейтенант: "Мне нужно в доты по санитарке!" Леля Яхницына была у нас старшей. Спрашиваю ее: "Отпустишь нас?" "Я и сама пойду!"

...Оформились мы, сдали сумки, пошли, взяв все документы. Приходим в дом - тут гостеприимно, симпатично, голубенькой краской все выкрашено. Накормили нас. Смотрим - у них хоть и весело, делать нечего. "Что у вас делать?" Старшина объясняет: "Будем сидеть до тех пор, пока нас не взорвут". "Сколько же сидеть?.." "Может, год, может, больше!"

И сговорились мы: убежим опять, делать нечего же! И, переночевав, добились, чтобы нас свели в часть настоящую, где есть работа. И утром два сопровождающих провели нас через реку Сестру под огнем в санчасть батальона морской пехоты. Сапоги большие, спотыкаюсь, держимся за бойцов. Приходим - темно, все спят. Сопровождающие ушли. Постояли мы среди комнаты, слушая храп. "Анка, давай спать тоже!" Дернула за ногу кого-то - оказывается, девушка. "Кто у нас начальник?" "Да все начальники! Давай спать!" Утром все на нас смотрят: откуда взялись? Привели нас в штаб к полковнику. Он сердитый, суров, недружелюбен. А нам уже надоело - водят! "Какие документы?" А у Анки нет документов, забыла в доте. Расплакалась. А я смеюсь. Полковник: "Нам таких, что плачут, не нужно, вот ту, что смеется, оформить!.." Ну хорошо, сходили мы в дот за Анкиными документами, вернулись, оформились, стали медсестрами.

Тут начали к нам поступать раненые, врачи увидели, что перевязки мы делать умеем. Переводят нас в Курорт, а там ночью приказ - выступать! Ночью шли по болоту. Сапоги у Анки широкие, резиновые, ей тяжело. А у меня - с дырками, вода выходит, мне легко. Странно было погружаться по пояс в воду, неприятно, потом привыкла, иду, как будто так и надо, одному парню даже немного винтовку несла - он после ранения слабым был. Бойцы как верблюды нагружены - патроны, минометы, станковые пулеметы на плечах. Я все время держалась за командиром взвода Кашкетовым, он здоровый. "Валя, иди со мной, сухо тут!" Ему по колено, а мне по грудь! Остановимся - он стоит, я облокочусь на него и сплю. Как обстрел, так все спят, лежа в воде. Переждем - дальше. Мины по воде - чвак-чвак, - глубоко в воде разрываются. Пока шли по воде, было тепло, а как вышли - ветер, холодно! Все как утки мокрые, течет с нас!

Утро уже. Вышли из болота - противотанковый ров. Солнышко пригрело, пар идет от всех, расположились тут, все переодеваются, а нам нельзя же! Есть было нечего (кухня вкруговую ехала). Сухарь один на десять человек разломили, а две папироски ребята раскурили все по очереди. Часа в два двинулись в путь сюда, в Каменку; тут набросились на еду, ходили, смеялись, рассматривали местность... Стали жить тут..."